Хочет стать поэтом, но не имеет для этого ничего, кроме маниакального желания. Ночами просиживает над экспромтами. Здесь он не причес..
напротив, - в чулан для стирки и мытья посуды; входная дверь, с тяжелым замком, щеколдой и громоздким деревянным засовом, расположена в передней стене, между окном, которое находитс..
Герой врагов разит мечом,
Гомер творит поэмы,
Кто честен - жив своим трудом,
И здесь, конечно, ни при чем
Логические схемы...
«Книжный человек», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Посреди растерянной группы людей, которая вскоре образовалась вокруг нее и в которой бледный от страха хозяин зверинца был ее оппонентом, фрейлейн стояла, выпрямившись во весь свой рост, держала кровоточащую руку на некотором удалении от себя, чтобы не замарать платье, и с талантом пылкого оратора клялась, что не успокоится до тех пор, пока это грубое покушение на нее не будет отомщено, и, мол, кое-кто еще удивится, какую сумму затребует она в качестве возмещения ущерба за свою изувеченную, так хорошо играющую на пианино руку. А волка нужно убить, на меньшее она никак не согласна, люди это еще увидят. Быстро взяв себя в руки, хозяин зверинца обратил внимание женщины на шоколад, еще лежавший перед Гарри. Кормление хищных животных, сказал он, строжайше запрещено здесь специальным плакатом и в таком случае с него, хозяина, снимается всякая ответственность. Пожалуйста, пусть она подает на него в суд, ни один судья в мире не признает ее жалобу правомерной. Кстати, на случай личной ответственности он застрахован, так что не пойти ли даме лучше прямо сейчас к врачу? Что фрейлейн и сделала; но от врача, едва только ей перевязали руку, она прямиком поехала к адвокату. К клетке Гарри в следующие дни стеклись сотни посетителей. Однако процесс между дамой и Степным волком с той поры изо дня в день занимает общественность. Сторона истца пытается привлечь к ответственности в первую очередь самого волка Гарри, а уж потом хозяина зверинца. Ибо, как пространно поясняется в исковом заявлении, этого Гарри ни в коем случае не следует рассматривать как безответственного зверя; у него есть свое собственное, доподлинное, гражданское имя, он лишь периодически перевоплощается в хищника и недавно даже выпустил отдельной книгой свои мемуары. Какое бы там решение не вынес суд, занимающийся рассмотрением дела, процесс вне всякого сомнения пройдет через все инстанции и дойдет до имперского верховного суда. Стало быть, в недалеком будущем мы можем ожидать от самого авторитетного государственного ведомства окончательного ответа на вопрос, кем же в конце концов является Степной волк -- животным или человеком.
... Что толку, в самом деле, - прибавляет Паульсон уже от собственного разума, - обладать правом голоса, если не выработать себе свободы личности?". Свобода личности! Переворот человеческого духа!.. Но всякие ли общественные условия позволяют выработать "свободу личности", и точно ли "переворот человеческого духа" может быть совершен независимо от внешних условий? На эти вопросы Ибсен не умел ответить: более того, он даже не умел их поставить. Общественные преобразования Ибсен не ставит почти ни во что. Партии, эти великие культурные силы современности, в союзе с которыми только и можно воздействовать в желательном направлении на общество, Ибсен третирует с презрением одиноко стоящего умственного аристократа. "Партийные программы, - говорит д-р Штокман, - убивают всякую жизнеспособную истину", и еще сильнее: "партия - это точно насос, которым у людей постепенно выкачивают рассудок и совесть!" ("Враг народа"). Ибсен исходит из индивидуальности и к ней возвращается. В пределах индивидуальной души он разрешает или пытается разрешить все социальные проблемы. Он расширяет и углубляет эту эластичную индивидуальную душу до сверхчеловеческих пределов ("Бранд"), не задевая при этом даже локтем общественной обстановки. В лице Росмера Ибсен хочет "сделать всех людей в стране аристократами духа..., освободив их дух и очистив их волю" (как это определенно!), но и в это дело Росмер теряет веру, придя к убеждению, что "люди не могут быть облагораживаемыми извне" ("Росмерсхольм"). В личной жизни сам Ибсен, этот "дерзновенный революционер", этот "великий минус", как называют его соотечественники, покорно склоняется пред условиями, действующими извне: с педантической тщательностью подчиняется он всем условностям лицемерно-благопристойного обихода буржуазной среды. Лишь в созданиях своего духа он стоит "высоко и свободно" (да и то не настолько, как это представляется Паульсону и самому Ибсену!), но "ах... не таков я в обыденной жизни", жалуется он на себя с горечью устами строителя Сольнеса...
