Я предлагаю назначить трехнедельные каникулы. (Гром аплодисментов. Возгласы: «Четырехнедельные!»).
Делегат Перу, только что появившийся в изрядном подпитии из с..
И до вечера в саду толпится народ, слышится около шалаша смех и говор, а иногда и топот пляски... К ночи в погоду становится очень холодно и росисто...
С. Шаховским - но тут Шаховского посадили (без возврата), а чаадаевские рукописи и по сегодня тайно хранятся в Пушкинском Доме - не разрешают их печатать из-за...
Никогда еще во французских горах не было такой жутко холодной и долгой зимы. Уже не одну неделю воздух был прозрачен, сух и холоден. Днем обширные, косо лежащие снежные поля простирались матово-белым и бесконечным полотном под пронзительно голубым небом, ночью над ними ясным и маленьким кругом прокатывалась луна, жестокая, отливающая желтым морозная луна, сильный свет от которой становился на снегу синим и тусклым, принимая вид самого что ни на есть настоящего мороза. Люди избегали всяких путей и особенно высокогорных; бранясь, они лениво сидели в своих деревенских лачугах, красные окна которых мерцали ночью на фоне синего лунного сияния каким-то дымчато-мутным светом и вскоре угасали. Это была тяжелая пора для зверей в здешних местах. Те, которые были помельче, замерзали массами -- не спасались от мороза и птицы, -- и их тощие тела становились добычей ястребов и волков. Но и последние тоже страшно страдали от мороза и холода. Во всей округе жило лишь несколько волчьих семейств и нужда согнала их в один, более крепкий отряд. Днем они отправлялись на промысел поодиночке. То тут, то там какой-нибудь из них пробегал по снегу, худой, голодный, настороженный, и был в своих движениях бесшумен и пуглив, точно призрак. Узкая тень зверя скользила рядом с ним по снежной поверхности. Принюхиваясь, он вытягивал свою острую морду по ветру и издавал время от времени сухой, вымученный вой. Вечерами же они выходили в полном составе и, хрипло завывая, кружили вокруг деревень. Там были надежно припрятаны скот и птица, и за прочными ставнями наготове лежали ружья. Совсем редко им удавалось захватить какую-нибудь мелкую добычу, вроде собаки, и двоих из их стаи уже пристрелили. Мороз все еще держался. Часто волки лежали все вместе молча, вынашивая какие-то свои мысли, греясь друг подле друга, и тоскливо вслушивались в безжизненную белую пустыню, пока тот или иной из них, терзаемый лютыми муками голода, вдруг не вскакивал со своего места со свирепым рычанием. Тогда все остальные поворачивали к нему морды, покрывались дрожью и уже сообща разражались ужасным, зловещим и плачущим воем. Наконец одна небольшая часть стаи решила уйти промышлять в более отдаленные места. Рано утром волки этой группы оставили свои берлоги, сошлись все вместе и стали возбужденно и тревожно вбирать ноздрями холодно-морозный воздух. Затем они пустились бежать живой и равномерной рысцой.
... -- Так. А ты не обижайся, старина, покурю и уйду. Трогать не будем, не до вас пришли, живите себе. Посидел, посидел веселый кожаный картуз, засмеялся и пошел. -- Прощай. -- С Богом, сынок! -- И повеселел старик: люди ж и они. Под вечером, как начали сниматься большевики, вынес сала ломоть и дал какой-то красной звезде. -- Спасибо, отец! Свидимся еще. -- А как же? Да вот волов свели, плешь их башке, пшеницу тоже посвезли. -- Ничего, ничего, сработаем еще, наживем. Теперь дело видней. Всем плохо, перетерпим. Старик зашел в кучу солдат, осматривался и слушал. -- Так не ждать их? -- Как хошь, хоть жди, да не дождешься. -- А вы не турецкой будете породы? Крест-то носите? -- Крест сжечь надо, на нем Христа распяли. А породы мы все одной. Это они крест всем несут, а мы крест со своей спины снять хочем, чтоб жилось легче. -- Так-так... -- Старик понял все слова и пошел домой обдумывать. Ушли и большевики. У соседа Родионыча остались нетронутыми две пары волов. Он приходил каждый вечер к Антону Карпычу и радовался, и клял. -- А? Ведь хозяин еще я, Карпыч, а? Как скажешь? Може, не воротится фронт Николы. И степь и волы -- наши, и хаты целы, и хлебом до лета натянем... И крестов с церквей не посшибали, брехня одна была. Карпыч думал и думал, где истинный бес, где печатано клеймо его? Не там ли, где волы его? Не крест ли печать бесова...
