Я приказал своему груму оседлать Порника и тихонько подвести его к заднему выходу из палатки. Лошадь оседлали. Я остановился перед ней, готовый вскоч..
Как и прежде уже облака манили меня уйти с ними в чужие страны, когда они высоко проплывали над моей головой, так и теперь я часто нахожусь в опасности, ч..
СОСЕД (шепотом). Молодого?.. Старого? САРАФАНОВ. Средних лет... Сосед долго и сокрушенно качает головой. Извините меня, пойду домой. Продрог я что-то...
"От тоски, становившейся порой невыносимой, я нашел для себя выход, начав рисовать, чего никогда в жизни не делал, и даже попробовал писать картины. Имеет ли это какую объективную ценность, мне все равно, для меня это новое погружение в утешение искусством, которого не смогло мне практически дать сочинительство. Это как увлечение без страсти желаний, как любовь без претензий." (Из письма к Феликсу Брауну, 1917) "Мои маленькие акварели - это своего рода поэтический вымысел или сны, они передают только отдаленное воспоминание о "действительности" и изменяют ее соответственно личным чувствам и настроениям (…), так что я (…) всего лишь дилетант и никогда не забываю об этом." (Из письма к Хелене Вельти, 1919)
"Творить пером и кистью - это для меня как хорошее вино, опьянение им настолько согревает и украшает жизнь, что делает ее сносной." (Из письма к Францу Гинцкому, 1920)
"Основная тема - простые пейзажные мотивы, дальше этого я скорее всего не продвинусь. Насколько прекрасно все остальное - воздух, животные, движения и самое прекрасное из всего - люди, я, конечно, понимаю, частенько это захватывает меня и даже ошеломляет, но писать это я не могу." (Из письма к Куно Амьету, 1922)
"За годы, как я начал заниматься живописью, во мне постепенно возникло ощущение некой дистанции в отношении литературы (…), что было для меня раньше как бы закрыто. А имеет ли по сравнению с ней хоть какую-то ценность написанная мною картина, этому я не придаю почти никакого значения. В живописи темп, ровно наоборот в сравнении с индустрией, не играет особой роли, речь не идет о потерянном времени, если в конце достигнут результат, оптимальный по выразительности и совершенству формы. Без живописи я бы многого не достиг и как поэт." (Из письма к художнику и негоцианту Георгу Рейнхарту, 1924)
"Равное (как при писании) напряжение и концентрация мне, по собственному опыту, известны только еще при занятии живописью. Сходство тут полное. Тщательно и точно согласовывать каждый цвет с соседним легко и просто, этому можно научиться и затем сколько душе угодно практиковать. Но, помимо того, постоянно видеть перед собой и принимать в расчет все части картины, даже вовсе еще не написанные и невидимые, ощущать все хитросплетение перекрещивающихся тонов и полутонов - вот что невероятно трудно и редко удается."( Из романа "Курортник", 1925)
"У меня в руках мой складной стульчик, это мой чудодейственный реквизит, вроде мантии чародея, и с его помощью я уже тысячу раз занимался этой самой магией и выигрывал бой с тупой действительностью. А за спиной у меня рюкзак, в нем маленькая доска и палитра с акварельными красками, бутылочка с водой и несколько листов прекрасной итальянской бумаги…" (Из размышления "Без краплака", газета "Берлинер тагеблатт", 1928)
"Любой из нас, художников, даже если он во многом сомневается в себе и рассматривает свой талант и умение исключительно как самую малость, имеет перед собой цель и задачу и делает, если остается верен себе, на своем месте что-то такое, что может сделать только он. Когда ты рисуешь вместе со мной в Тессине, и мы оба пишем один и тот же мотив, каждый из нас отображает не столько кусочек ландшафта, сколько в гораздо большей степени свою любовь к природе, и каждый из нас передает этот мотив несколько иначе, несколько по-своему… И как много художников, которых считали второсортными, а может, даже варварами в искусстве, предстали позднее благородными новаторами, чьи творения частенько приносили их потомкам душевное умиротворение и были искренне любимы ими, порою больше, чем самые великие картины мастеров-классиков". (Из письма к Бруно Гессе, 1928)
"В моих книгах зачастую не обнаруживается общепринятого респекта перед действительностью, а когда я занимаюсь живописью, у деревьев есть лица, домики смеются, или пляшут, или плачут, но вот какое дерево - груша, а какое - каштан, не часто удается распознать. Этот упрек я принимаю. Должен сознаться, что и собственная моя жизнь весьма часто предстает предо мною точь-в-точь как сказка, по временам я вижу и ощущаю внешний мир в таком согласии, в таком созвучии с моей душой, которое могу назвать только магическим." (Из эссе "Краткое жизнеописание", 1925)
"Обычно я не самый страстный собственник, легко расстаюсь с вещами, отдаю их с легкостью. Но сейчас мною обуяло ревностное усердие надежно сохранить то, что по праву - мое, я и сам порой смеюсь над этим. В саду на террасе, возле башенки с флюгером, я часами неподвижно сижу изо дня в день, внезапно став невероятно прилежным, и пытаюсь задержать, чтобы сохранить с помощью карандаша и пера, кисти и красок то одно, то другое из цветущего и исчезающего на глазах великолепия. Я мучительно рисую утренние тени на ступеньках в саду и извивы толстых плетей глициний, пытаюсь запечатлеть далекие и прозрачные, словно стеклянные, краски вечерних гор, неуловимые, как дыхание, и в то же время сверкающие, как драгоценные камни. У сталым возвращаюсь я потом домой, очень усталым, а когда вечером кладу свои листы в папку, меня печалит то, как мало я смог запечатлеть и сохранить от всего увиденного." (Из размышления "Между летом и осенью", 1930)
"В ответ на Ваше приветственное письмо посылаю Вам маленькую зарисовку, которую сделал в эти дни - рисование и живопись стали теперь для меня формой отдыха. Эта картинка должна Вам засвидетельствовать, что девственность природы и игра красок могут даже посреди трудной и проблематичной жизни в любой час вновь сотворить внутри нас веру и свободу." ( Из письма к студентке в Дуйсбурге, 1930)
Из книги Германа Гессе "Магия красок - акварели из Тессина". Составитель: Фолькер Михельс.
Тем временем:
... Деревушки росли, превращались в большие города, и общество в таких городах становилось достаточно сложным, чтобы позволить нам говорить о «цивилизации» (самый этот термин происходит от латинского слова, означающего «большой город»).
По мере того как система обработки земли распространялась, а человек учился сельскому хозяйству, население начало расти и растет до сих пор. В 1800 г . людей на земле насчитывалось в сто раз больше, чем перед изобретением сельского хозяйства .
Теперь трудно сказать точно, когда сельское хозяйство получило свое начало или как именно его открыли. Археологи, однако, совершенно уверены, что общая область этого эпохального открытия находилась там, где лежит регион, который мы теперь называем Средним Востоком, — весьма вероятно, где то вокруг современной границы между Ираном и Ираком.
В этом районе произрастали в диком состоянии пшеница и ячмень, и именно эти растения идеально поддавались культивации. Их легко обрабатывать и можно заставить густо расти. Зерно размалывалось в муку, которую хранили месяцами без порчи и выпекали из нее вкусный и питательный хлеб.
В северном Ираке, например, есть место под названием Ярмо. Это невысокий холм, на котором с 1948 г . американский археолог Роберт Дж. Брейдвуд проводил тщательные раскопки. Он обнаружил остатки очень древнего селения, причем фундаменты домов были с тонкими стена ми из утрамбованной глины, а дом разделялся на маленькие комнаты. В эти дома, видимо, вмещалось от ста до трехсот человек.
Были открыты очень древние следы наличия сельского хозяйства. В самых нижних, древнейших слоях, возникших за 8 тыс. лет до н. э., нашли также каменные инструменты для жатвы ячменя и пшеницы, а также каменные сосуды для воды. Посуду из обожженной глины раскопали только в более высоких слоях. (Керамика являлась значительным шагом вперед, ибо во многих районах глина встречается гораздо чаще камня и с ней несравненно легче работать.) Найдены также и останки одомашненных животных. Ранние земледельцы Ярмо имели коз, а может быть, и собак.
Ярмо расположено на подножии горной цепи, где воздух, поднимаясь, охлаждается, содержащийся в нем пар конденсируется, и идет дождь. Это позволяло древним земледельцам получать богатые урожаи, необходимые для прокорма увеличивающегося населения...
